Когда советская пехота поднялась в атаку, немцы были подавлены, а в некоторых местах вражеская линия была мертва. Немецкий обер-ефрейтор, взятый в плен в первые часы наступления, сообщил на допросе: «Наша рота имела четыре станковых пулемета, но когда русская пехота поднялась в атаку, ни один пулемет не работал; оказалось, что три пулемета разбиты, а у четвертого пулемета уничтожена прислуга. Мне не раз приходилось испытывать силу русской артиллерии, но подобного тому, что было 16 апреля, я не видел. Огонь русской артиллерии произвел на солдат ошеломляющее впечатление. Унтер-офицеры не могли добиться от нас выполнения даже самых простых приказаний. Все солдаты как будто потеряли разум, хотя большинство из них не раз участвовало в боях. Во время артналета одни прятались в блиндажах, другие залегли вниз лицом в траншеях и молились богу. И только с началом атаки русских офицеры под угрозой оружия заставили нас вылезать из укрытий, но было уже поздно — русская пехота была в наших траншеях».

Воспользовавшись этим, советские пехотинцы сходу прорвали первую линию обороны неприятеля, местами шагая в полный рост и совершенно не встречая сопротивления.

Если бы советские бойцы дождались, когда пыль, поднятая сотнями тысяч снарядов и бомб, улеглась, то немецкая оборона пришла бы в себя. Уцелевшие немецкие пулеметчики заняли бы свои позиции, командиры вызвали бы огонь артиллерии, и советские атаки наткнулись бы на шквал огня. Были бы понесены огромные и ничем не оправданные потери.

Командующий 1-й гвардейской танковой армией генерал-полковник Михаил Ефимович Катуков принял единственное верное в сложившейся ситуации решение: идти в обход и искать слабое место во вражеской обороне. После войны он так вспоминал об этом событии: «Я принял на себя тяжелую ответственность: снял 11-й гвардейский танковый корпус и 8-й гвардейский механизированный корпус, прикрылся истребительной артиллерией, оставил две бригады у тов. Чуйкова, а ему сказал: „Я пошел, если удачно — за мной”».
Отражая град вражеских контрударов, гвардейцы в течение последующих боев «перемололи» неприятельские резервы, а затем окончательно прорвали вражескую линию обороны и вышли на оперативный простор.

Лобовым столкновением немецкие позиции прорвать было очень сложно. Оборона была выстроена заранее и опиралась на множество высот, рек и каналов. Все подходы к высотам и переправам были заминированы и заранее пристрелены неприятельской артиллерией. Сами высоты без специальной альпинистской экипировки лобовым штурмом взять было нельзя из-за сложного рельефа местности.

30 апреля в 10:30 8-й гвардейский механизированный корпус с 39-й и 88-й гвардейскими стрелковыми дивизиями после 30-минутной артподготовки начал штурм зоологического сада, нанеся удар с юга.

Яркую картину штурма нарисовал в своих воспоминаниях М. Е. Катуков: «Под прикрытием сильного артиллерийского огня и дымовой завесы саперы подобрались к кирпичной стене зоосада, подложили под нее взрывчатку и проделали в нескольких местах бреши. Пехота, танки, артиллерия, укрываясь за развалинами и завалами, накапливались у зоосада. Огонь открыт из всех орудий. Зоосад заволокло пылью и гарью. В этой страшной какофонии даже не слышен рев моторов наших бомбардировщиков, хотя проносились они совсем низко и, развернувшись над зоосадом, обрушивали на него бомбовый удар».

Огонь во фланг наступающей советской пехоты из здания «Кролль-оперы» мешал штурмовать Рейхстаг днем. Все попытки его штурма на открытой местности провалились.